Журнал «Арт» — культура и история, литература и искусство Республики Коми

Литературно-художественный журнал Республики Коми

«Зайцем» на поезде

Решиться переехать в Санкт-Петербург было легко, но гораздо труднее было осуществить это решение. Самая маленькая плата за проезд, включая билет на пароход от Римьи до Вологды и плацкарту от Вологды до Санкт-Петербурга, была не менее шестнадцати рублей. Весь мой капитал в то время составлял один рубль. Я покрасил кое-что в двух крестьянских домах и тем самым увеличил его до девяти рублей. Эта сумма всё же была недостаточна для такого путешествия, но поскольку прибыльной работы в тот период не находилось, как-то ярким сентябрьским утром я попрощался с Анисьей, Прокопием и друзьями, с юношеским оптимизмом сел на «купчик» – маленький примитивный пароход – и начал своё паломничество в Российскую метрополию. С самым дешёвым билетом в кармане, корзинкой еды, собранной Анисьей и пополненной дядей Михаилом и тётей Анной в Великом Устюге, все шесть дней плавания я наслаждался медленно проплывающими видами реки, сельскими пейзажами и немудрёной компанией моих попутчиков. Ещё большее удовольствие я испытывал от грёз и мечтаний, которым предавался на борту парохода. Хотя обслуживание по третьему классу было весьма бедным, а сокращающиеся запасы моей продуктовой корзины заставляли меня урезать дневной рацион, эти детали не слишком влияли на энергичного парня, душа которого была спокойна, умиротворена и окрылена надеждой.
К несчастью, душевное равновесие нарушилось в Вологде по весьма прозаической финансовой причине. Самый дешевый билет до столицы стоил около восьми рублей, в то время как остаток финансов сократился до трёх рублей. Не имея выбора, я купил билет до одной из станций недалеко от Вологды и сел на поезд в надежде проехать остальной путь «зайцем». Первую проверку билетов я прошёл законным образом, а от нескольких последующих прятался на подножке вагона. Однако меня всё же обнаружили, втащили обратно в вагон и допросили. Я вполне честно ответил проводнику, что направляюсь в Санкт-Петербург искать работу и возможность получить образование, что мои наличные деньги позволили купить билет только до станции, уже оставшейся позади, и что я намеревался проехать остальной путь «зайцем». То ли проводник был очень хорошим человеком, то ли мой честный рассказ оказал на него благоприятное впечатление, но он позволил мне ехать дальше с условием, что свой проезд я отработаю, убирая вагон, в частности туалеты, и присматривая за титаном. С радостью приняв его предложение, я благополучно добрался до столицы. Когда ноги вынесли меня на перрон Николаевского вокзала Санкт-Петербурга, в моём кармане оставалось ещё около пятидесяти копеек.

Удачное начало в столице

Единственным человеком, которого я знал в Санкт-Петербурге, был Павел Коковкин¹ , один из моих друзей по Римье, переехавший в столицу Российской империи около двух лет назад. Зная его адрес, я пешком прошёл от Николаевского вокзала до нужного дома, где и нашёл его. Он жил в комнате в старом многоквартирном доме, где вместе с кроватью и скудными пожитками занимал один угол. Три других угла комнаты снимали пожилая женщина, молодая девушка и товарищ Павла, работавший вместе с ним на заводе. Несмотря на явную нищету обстановки, в комнате царили чистота и порядок. Такими же хорошими были и отношения между соседями, как выяснилось позже. Все жильцы сердечно приняли меня и пригласили за стол ужинать. За едой Павел сказал, что я могу остаться у него на несколько дней, пока не найду работу, и вся комната принялась обсуждать, какую и где я мог бы найти работу. Они обещали поспрашивать у своих начальников и коллег об этом.
В числе прочего Павел дал мне совет повесить объявление на парадном входе в здание с предложением моих репетиторских и секретарских услуг по очень низкой цене. Эта мысль, реализованная в тот же вечер, оказалась удачной: на следующий день после обеда пришёл конторский служащий центральной электростанции и, расспросив, нанял меня репетитором к двум своим сыновьям, ученикам первого класса гимназии. В качестве платы за уроки я получил возможность жить в комнате со своими учениками, завтракая и обедая вместе с ними. Мы договорились, что я перееду к ним на квартиру на следующий же день. Вечером, когда мои друзья вернулись с работы, я радостно сообщил им об этой удаче. Имея угол и гарантированное двухразовое питание, я счёл, что неотложные проблемы решены вполне удовлетворительно. Репетиторские обязанности, похоже, должны были отнимать лишь небольшую часть времени, оставляя достаточно как для самообразования, так и для заработков на дополнительные расходы, удовлетворяющие мои скромные потребности.
Следующим утром до переезда в квартиру моего работодателя я решил взяться за проблему образования. Моей целью было поступить в университет. Поскольку меня исключили из церковно-учительской школы, и я ни одного года не посещал гимназию, существовал единственный путь стать студентом университета, а именно: сдать жёсткий экзамен на аттестат зрелости за все восемь классов гимназии, включая некоторые дополнительные знания, требуемые от экстернов, которые не получили классического образования. К тому времени я не был подготовлен к экзамену, в частности, не знал латинский или древнегреческий, французский или немецкий языки, а также математику. Чтобы получить такую подготовку, мне хотелось поступить в одну из вечерних школ, которые, помимо прочего, обучали способных студентов этим предметам. Поскольку у меня не было денег оплатить довольно большую стоимость обучения, я решил использовать возможность бесплатно поступить на Черняевские курсы² , одну из лучших школ такого типа. Ещё раньше я узнал, что основатель курсов господин Черняев был выходцем из Вологодской губернии и симпатизировал эсерам, а одним из преподавателей курсов являлся близкий друг Черняева К.Ф. Жаков³ , первый из Коми, получивший звание университетского профессора.
Поэтому тем утром я прошёл около десяти верст до квартиры профессора. Его не было дома, но госпожа Жакова⁴ , сама преподаватель частной школы, приветливо приняла меня и самым дружеским образом расспросила о том, что привело меня к ним. Несколько лет спустя, когда я стал известным профессором, она любила юмористически описывать нашим друзьям эту первую встречу. Её рассказ звучал примерно так: «Открываю я дверь и вижу: стоит передо мной деревенский парень в косоворотке, с небольшой котомкой в руках. На мой вопрос, кого ему угодно видеть, он ответил, что он приехал от коми народа и хотел бы видеть Коми профессора. Когда я спросила, где он оставил багаж, юноша показал на котомку и сказал: «Все здесь». На вопрос, есть ли у него деньги на жизнь, он жизнерадостно ответил: «Да, у меня ещё осталось пятьдесят копеек, уже есть, где жить, и двухразовое питание ежедневно. О деньгах я не беспокоюсь. Если будет нужно, заработаю». Пока госпожа Жакова изучала мою биографию с помощью техники фокусированного интервью⁵ (так мои коллеги-социологи называют это), появился профессор Жаков и, коротко справившись о госте, присоединился к разговору.
Он был замечательным человеком во многих отношениях. Его происхождение и биография в чём-то напоминали мои.⁶ Ему также пришлось карабкаться вверх из коми крестьянских детей до положения профессора философии и известного писателя, автора романов эпических поэм жизни коми народа в стиле, напоминающем «Гайавата» Лонгфелло и финскую «Калевалу». Но прежде всего это была чрезвычайно богатая личность, оригинальная и интеллектуально независимая от всех модных тогда направлений мысли и творчества. Возможно, эта «высоколобость» и была причиной недооценки его трудов до революции 1917 года и его эмиграции из коммунистической России в Латвию⁷ , где он умер в 1920-х годах.
Наша долгая и живая беседа окончилась его обещанием устроить мне через господина Черняева бесплатное обучение на курсах и приглашением бывать в доме Жаковых, а также посещать ежемесячные литературные вечера⁸ , проводившиеся у них на квартире. Этот первый визит положил начало длительной и тесной дружбе, длившейся до самой смерти Жаковых. Они очень помогли мне на протяжении первого года жизни в Санкт-Петербурге. Они также ввели меня в круг философов, литераторов и людей искусства. Позже мы с Жаковым провели несколько экспедиций, изучая антропологию и экономику коми народа.⁹ Помимо всего прочего, именно на одном из литературных вечеров у Жаковых я встретил свою жену, юную и красивую студентку Бестужевских высших женских курсов.¹⁰
Счастливый и окрылённый, я и не заметил, как прошагал десять верст до дома Павла¹¹ и, попрощавшись с ним и его соседями, в тот же вечер перебрался на квартиру моих учеников. Поскольку все мои пожитки свободно умещались в котомке, переезд не составил труда, я просто прошёлся пешком до нового места жительства, держа узелок с вещами в руках. Латинская поговорка «Всё своё ношу с собой», которую я узнал позднее, точно описывала уровень моей мобильности¹² , как говорят социологи. Я чувствовал, что мне действительно повезло. Всего за два дня удалось найти жильё, хлеб насущный, поступить в вечернюю школу, чтобы продолжить образование. В эти дни непостижимым образом госпожа удача, кажется, улыбалась мне.

Годы учёбы в вечерней школе

Мне повезло также и с семьей, где я состоял репетитором. Это были скромные, умеренно консервативные, но очень порядочные люди. Несмотря на разницу в политических убеждениях, наши отношения быстро превратились в дружеские и оставались таковыми весь год, что я провёл у них в доме. Возможно по американским стандартам мой завтрак, состоявший из стакана чая и булочки, и обед, включавший суп, кашу или мясо и чай, могут показаться бедными, моё проживание в одной комнате с учениками – тесным, но для меня и моих финансовых ресурсов это было вполне приемлемо и удобно. Подходящим было и расстояние до вечерней школы¹³ – около 15 верст, которое мне приходилось покрывать пешком туда и обратно шесть раз в неделю. Такие прогулки были хорошей разминкой для молодого человека, и, что ещё важнее, во время этих вечерних и полночных променажей я очень многое узнал о теневой стороне ночной жизни большого города.
Вскоре по рекомендации Жакова я получил дополнительную репетиторскую нагрузку и вместе с ней несколько лишних рублей на мои незатейливые нужды: я вполне довольствовался спартанскими условиями. Решив эти мелкие проблемы, я полностью посвятил себя задаче умственного, нравственного и культурного развития. Держа в голове эту цель, я усердно занимался в вечерней школе, читая и размышляя о вещах вне программы, участвовал в различных диспутах и впитывал в себя как можно больше культуры, т.е. все, что было доступно в столице.
Три семестра вечерней школы значительно облегчили достижение моей цели. Большинство преподавателей школы были институтскими профессорами, и их лекции мало отличались от тех, что читают на первых двух курсах высших учебных заведений.¹⁴ Посещение лекций и уроков было свободным. Контрольных работ и экзаменов оказалось немного, но знания оценивались строго и требовательно. Эта система обучения весьма близка к той, что существовала в русских университетах до революции, была свободна от нудистики и гимназических занятий, так же как от скуки обязательного посещения уроков и других по большей части бесполезных «требований». Мне нравилась такая свободная система учёбы, как лучше всего подходящая моим способностям.
Учениками вечерней школы были в основном юноши и девушки с самыми разными возможностями и подготовкой. Рядом с туповатыми посредственными учениками занимались и те, у кого были блестящие головы. Впоследствии некоторые из них прославились в науке, литературе и искусствах, политике. Общность интересов, включая антисамодержавные политические взгляды, дала мне возможность подружиться с некоторыми из этих блестящих учеников. Мы вместе обсуждали различные проблемы, участвовали в «подрывной» деятельности и частенько собирались за бутылочкой пива или рюмочкой водки. Эта дружба продолжалась много лет, до тех пор, пока многие из нас не были убиты или разбросаны по всему миру первой мировой войной и коммунистической революцией 1917 года.
Ближайшим моим другом был Кондратьев. Как я уже упоминал, мы вместе учились ещё в церковно-учительской школе. Несколько месяцев спустя после моего исключения Кондратьева также вышибли из неё за революционную деятельность¹⁵ . Зная о том, что я посещаю Черняевские кypсы, он также приехал в Санкт-Петербург и был принят в школу весеннего семестра 1908 года. Осенью того же года мы сняли комнату (вместе с ещё одним коми студентом курсов – Кузьбожевым¹⁶), и с тех пор мы с ним жили вместе на протяжении нескольких лет нашей учёбы, в том числе и в университете. Впоследствии он стал известным и заслуженным профессором экономики и руководителем высокого ранга в министерстве сельского хозяйства как в правительстве Керенского, так и при коммунистах.¹⁷ В советское время его несколько раз пересаживали из высокого кресла в тюрьму и обратно.¹⁸
Последний раз мы встретились в университете штата Миннесота (США) в 1927 году¹⁹ во время его научной командировки по главным университетам Соединённых Штатов. В тот раз он гостил у нас около десяти дней. Мы с удовольствием рассказывали друг другу, что происходило с нами за то время, пока не виделись, обменивались соображениями по основным интересующим нас обоих проблемам, в частности о России и коммунистической революции. Этот визит оказался последним. Несколько лет спустя Кондратьев был обвинён Сталиным в подстрекательстве и проведении антикоммунистической аграрной политики. Его включили в списки фракционеров, якобы выступавших против Сталина, и вычистили вместе с ними после известных фальсифицированных процессов 1931–1932 гг. Его выслали в Туркестан или Сибирь, и там он погиб при обстоятельствах, не известных ни мне, ни другим его друзьям²⁰ . Ещё раз я хочу сказать: вечная память моему самому дорогому другу и чудесному человеку!
Моё умственное и культурное развитие шло не только за счёт занятий на курсах, но и благодаря приобщению к великим культурным ценностям, собранным в Санкт-Петербурге. В те годы я, как губка, жадно впитывал бессмертные достижения человеческого гения в науке и технике, философии и изящных искусствах, этике и праве, политике и экономике. Любой большой город накапливает не только пустые и ядовитые псевдоценности, но и огромное богатство универсальных, вечных и бессмертных ценностей мысли и духа, хранимых школами и лабораториями, храмами и библиотеками, музеями и художественными галереями, театрами и концертными залами, величественными зданиями и историческими памятниками. В этом смысле любой большой город даёт человеку возможности для развития и для деградации, для облагораживания и для сведения на нет его созидательных возможностей. К несчастью, многие горожане, особенно сейчас, в век коммерциализованной и вульгарной псевдокультуры, не делают различия между ней и образцами культуры, которые они воспринимают. Широкие массы вообще и стадо «образованных варваров» в частности берут из городской культуры – в основном через печать, радио, телевидение, рекламу и другие средства коммуникации – только пустые банальности, яркие и вредные забавы и непрочный «успех».
В результате, они большей частью остаются «холеными цивилизованными манекенами» и едва ли превосходят умом, нравственным поведением и способностью к созиданию нецивилизованных дикарей.
То ли из-за моего прежнего опыта преодоления трудностей, который не позволял отвлекаться на мелочи, то ли из-за революционного умонастроения, неважно, в общем-то, по какой причине, ложные ценности не привлекают меня.
Я никогда не находил интереса в быстрых переходах этих лжеценностей из одной модной, но ничего не содержащей формы в другую, такую же. Даже сейчас, если книга, или пластинка, или фильм тиражируются миллионами копий, то для меня это достаточная причина не затруднять себя такого рода умственной или культурной «жвачкой». Есть, конечно, некоторые исключения из данного правила, но, как я показал в книге «Социальная и культурная динамика» (том 4, глава 5), исключения только подтверждают правило: подавляющее большинство «хитов»²¹ – однодневок, непрочных «успехов» и «бестселлеров на час» – представляют собой совершенно вульгарную интеллектуальную пищу.
Вместо того, чтобы забивать мозги такой кашей, впитывал в себя бессмертные шедевры литературы, музыки, изобразительного искусства, скульптуры, архитектуры, религии и философии, науки и техники и гуманистической мысли. Подобное общее образование я получал, читая классические труды, посещая, насколько позволяли время и деньги, музеи, спектакли, концерты симфонической музыки, участвуя в работе различных литературных, художественных, философских и политических кружков и обществ. Через Жакова и других профессоров я вскоре познакомился с несколькими российскими знаменитостями в этих областях культуры. У меня также установились личные взаимоотношения с некоторыми лидерами эсеров, социал-демократов и кадетов, и я вновь начал культурно-просветительскую работу среди рабочих Путиловского и других заводов. В действительно демократическом обществе такая деятельность рассматривалась бы как обычная работа на ниве образования для взрослых и популяризация позитивистских²² , прогрессивных и социалистических взглядов. Для загнивающего самодержавия всё это было «революционной» и «подрывной» активностью. До 1911 года, однако, арест и тюремное заключение миновали меня.
Усваивая новые знания и ценности, я одновременно старался соединить мои взгляды в целостное, единое мировоззрение. Есть люди, которые не испытывают нужды привести мещанину в своей голове в некое подобие упорядоченной системы. Их ментальность напоминает мусорную кучу, в которой свалены вместе разнообразные и противоречивые обрывки знаний, философий, идеологий, несопоставимых ценностей и стремлений к ним. Эти легкомысленные, пустые люди часто бывают по-своему довольны жизнью, которая течёт без кризисов и трагедий.
В противоположность людям этого типа, есть и такие, у кого сильное стремление к упорядочению и согласовыванию своих идей, ценностей и устремлений. Такие личности не могут не объединять их в более или менее согласованную систему. Я, похоже, принадлежу к этому «целостному» типу. Мои ранние взгляды на жизнь рассыпались, как карточный домик, после начала учебы в церковно-учительской школе, я ощущал некий душевный дискомфорт и самопроизвольно начал поиски новой философии, чтобы восстановить единство и целостность моего «Я». Увеличившиеся естественнонаучные знания, более близкое знакомство с позитивистской философией и революционно-социалистическими доктринами указали мне направление, в котором следует строить новое мировоззрение. Я смог значительно продвинуться в решении этой задачи благодаря вечерней школе. Но и тогда новая система идей, ценностей и жизненных устремлений была создана лишь наполовину. Её завершение пришлось на годы учёбы в психоневрологическом институте в Санкт-Петербургском университете.

* * *

Как бы там ни было, но два года занятий на Черняевских курсах в столице оказались весьма продуктивными с точки зрения моего умственного, нравственного и культурного развития. К концу этого периода я почувствовал, что уже в основном готов к экзамену на аттестат зрелости, достаточно разбираюсь в основных областях культуры и заметно продвинулся в создании новой мировоззренческой системы. Интеллектуальное развитие шло параллельно эмоциональному созреванию и становлению характера. Я был доволен результатами и, чувствуя себя молодым, здоровым и собранным, надеялся на дальнейшие успехи.
С таким настроением в феврале 1909 года я решил ехать в Великий Устюг, чтобы подготовиться к выпускному экзамену за гимназический курс в мае того же года. Там, в Устюге, я мог посвящать всё своё время занятиям, живя с тётей Анной и дядей Михаилом, что обошлось мне дешевле, чем жизнь в Санкт-Петербурге. В Устюге я пробыл несколько месяцев до и после экзамена, который сдал в мае 1909 года на все пятерки.²³ Аттестат открыл мне двери к университетскому образованию, ранее полностью для меня недоступному. Он позволял поступать в любой русский университет на выбор, однако одно препятствие всё ещё оставалось – «свидетельство о благонадёжности», предоставляемое властями. Однако это не слишком беспокоило меня: я был совершенно уверен, что, несмотря на официально установленную мою «подрывную» деятельность и политическую «неблагонадёжность», тем или иным путём смогу получить требуемое свидетельство от чиновников рушащегося самодержавного режима. В конце концов, я действительно получил такую бумажку из канцелярии Санкт-Петербургского губернатора.
Время, проведённое до и особенно после экзамена, оказалось полезным и интересным. Дядя и тётя были простыми, очень хорошими людьми. Они зарабатывали на хлеб хлебом, т.е. выпекая и продавая хлеб и пирожные в своей палатке на городском рынке. Их доходы были весьма ограничены, но достаточны для удовлетворения скромных потребностей. Оба они были традиционно религиозными, честными и добрыми людьми в лучшем смысле этих слов. Из их небольшого домика на «красной горке», на окраине Устюга, открывался красивый вид на город и долины за ним. Дом был прост, но замечательно удобен внутри. Маленький палисадник и огород на заднем дворе делали его ещё более симпатичным. Доброта, согласие и гармония во взаимоотношениях моих родственников каким-то образом передались и всей атмосфере дома.
Во время пребывания в Устюге я установил тесную дружбу со многими учениками и взрослыми горожанами. Некоторые из учеников гимназии, например, Петр Зепалов²⁴ , Василий Богатырев и другие, стали моими друзьями на всю жизнь, до тех пор, пока одни из них не погибли, а другие не исчезли во время коммунистической революции. После первого длительного посещения Устюга я приезжал туда несколько раз в последующие годы. Как и Римья, Великий Устюг стал одним из главных мест, где я отдыхал, учился и занимался революционной деятельностью. В конечном итоге он оказался тем местом, где меня посадили за решётку и приговорили к смерти захватившие власть коммунисты.
Однако тогда, во время первого приезда в Устюг, один бог знал, что случится со мной в будущем. После экзамена я был окрылён открывшейся дорогой в университет, кипел энергией и надеждами и жил весело, проводя время с друзьями. Госпожа Удача продолжала улыбаться мне. В сентябре 1909 года я вернулся в Санкт-Петербург.

УНИВЕРСИТЕТСКИЕ ГОДЫ

Психоневрологический институт

Вернувшись в столицу, я решил, после некоторых колебаний, поступить не в Санкт-Петербургский университет, а в недавно открытый Психоневрологический институт²⁵ . Программа обучения в нём казалась мне более гибкой, чем в университете, при том, что профессорско-преподавательский состав в институте был не хуже. Помимо прочего с мировой известностью – М.М. Ковалевским²⁶ и Е. Де Роберти²⁷ , тогда как в университете этой дисциплине не обучали. В то время из всех областей науки более всего меня интересовали химия и социология. Несмотря на весьма разнородный характер этих наук, я очень долго сомневался, какой из них отдать предпочтение. В конце концов, вопрос был решён в пользу социологии. Студенты института, в отличие от университетских, казались мне более активными и революционно настроенными. В основном они были, так же как и я, выходцами из низших, рабоче-крестьянских сословий. Это и определило мой выбор, так что осенью 1909 года я стал студентом Психоневрологического института.²⁸
В противоположность американским университетам – колледжам, в русских университетах и институтах в то время не требовалось обязательного присутствия на лекциях, семинарах или зачётах. Это было личным делом каждого студента. Точно так же и в институте практически не было зачётов в течение всего академического года; вместо этого устраивался один, но очень тщательный экзамен в конце семестра. Обычно май и часть июня специально предназначались для сдачи экзаменов по всем предметам, изучаемым в течение года. Студенты, получившие неудовлетворительные оценки, автоматически отчислялись из университетов. Высшие учебные заведения не интересовало, как студенты приобретают знания, необходимые для сдачи строгих экзаменов в конце семестра, т.е. у администрации и преподавателей не было мнения, что эти знания можно получать, лишь присутствуя на лекциях, семинарах и зачётах. Вполне резонно считалось, что для этого есть и другие пути, если они удобнее для самого студента. Также вполне справедливо полагалось, что собственное желание студента учиться, подкреплённое одним жёстким экзаменом в конце семестра или академического года, является более эффективным стимулом, чем множество контрольных работ и зачётов, сопровождаемых стрессами, которые нарушают систематический ход занятий и излишне обременяют как студентов, так и профессоров. Такая система была более свободной, плодотворной и творческой, нежели современная система с обязательным посещением лекций и частыми, но поверхностными тестами. По моему мнению, наша американская система особенно вредна для способных студентов и аспирантов.
Я сам не укладывался даже в такую свободную систему, характерную для русских университетов. После поступления в Психоневрологический институт я решил посещать только те лекционные курсы, в которых: а) профессор читает нечто оригинальное; б) эта оригинальная теория или система знаний важна и значительна; в) то, что читается на лекциях, нигде не опубликовано. Следуя этому правилу, я ходил только на половину лекционных курсов и в институте, и за все четыре года в университете. Все остальные дисциплины я изучал с огромной экономией времени и сил по трудам известных профессоров или по заслуживающим доверия учебникам. Преимущества моей системы занятий совершенно очевидны. В книгах учёные формулировали свои теории более точно, чем в лекциях; я мог изучать их труды более внимательно, перечитывая при необходимости неясные или трудные места, чего нельзя сделать на лекции: затем, читая книги, я мог делать по тексту самые разные заметки и выжимки, что было бы невозможно в процессе слушания лекции. Кроме того, программа моих занятий могла быть гибкой, тогда как дни и часы лекций устанавливались жёстко и часто весьма неудобно для меня. Наконец, чтобы посещать лекции, мне приходилось тратить по крайней мере два часа на дорогу пешком от нашей квартиры до института и обратно.²⁹ Следуя своему правилу, я управлялся с учебными курсами намного быстрее и с меньшими усилиями, чем если бы регулярно посещал лекции и семинары. Например, знаменитый курс профессора Петражицкого³⁰ «Общая теория и мораль права», читавшийся трижды в неделю целый год, я досконально проштудировал за две недели по трём томам, в которых была изложена его теория и введение к ней. Примерно так же я учил и другие предметы. На основе своего опыта я настоятельно рекомендую этот метод занятий всем способным студентам, он более эффективен, экономичен и производителен, чем система обязательного посещения, поскольку в большинстве лекционных курсов не содержится чего-либо нового и оригинального, что нельзя найти в хороших книгах по этой проблеме.
Один значительный недостаток моей системы занятий заключался в нехватке личного общения с профессорами. Однако я легко преодолевал его, проявляя активность на семинарах и консультируясь непосредственно с известными преподавателями. Как и большинство настоящих учёных, они с радостью приветствовали способных студентов на своих семинарах и поощряли их на обсуждение персональных научных проблем. Именно изучением трудов, работой на семинарах, личными дискуссиями с такими профессорами, как Е. Де Роберти, М.М. Ковалевским и В.М. Бехтеревым в институте, Леоном Петражицким, М.И. Ростовцевым³¹ , И.П. Павловым³² , Н.Розиным³³ и другими в университете я добился репутации выдающегося студента и многообещающего молодого учёного, был избран представителем на семинарах этих профессоров, меня приглашали публиковать некоторые из моих работ в научных журналах. Я даже получил должность ассистента и секретаря М.М. Ковалевского, будучи ещё студентом, и, наконец, в первый же год подготовки к профессорству стал сам читать лекции по социологии в Психоневрологическом институте и институте Лесгафта.
Помимо этих преимуществ моя «укороченная» система занятий оставляла больше свободного времени для заработков на жизнь и давала большую свободу во внеучебной научной, культурной и политической деятельности.
Поступив в институт, я по-прежнему был вынужден зарабатывать на жизнь репетиторством и случайными статьями для нескольких периодических изданий. Доходы от этого были весьма скромными, но душа в теле кое-как держалась. Вместе с Н.Д. Кондратьевым и его младшим братом мы снимали комнату в старой квартирке. Три другие комнаты занимали трое юношей-студентов, две курсистки с Бестужевских курсов и хористка народного дома. Плата за жильё составляла всего несколько рублей в месяц. Типичной едой у нас были чай с булкой и куском колбасы или сыра. Пища обходилась нам не более, чем в 10–12 рублей в месяц. На всё про всё вполне хватало 25–30 рублей. Конечно, этот уровень жизни нельзя назвать богатым, но он обеспечивал наше существование и, кроме всего прочего, не давал нам толстеть и расслабляться. Конечно, мы с Кондратьевым могли бы зарабатывать больше, но предпочитали тратить большую часть времени и энергии на интересную творческую деятельность, чем на доходную, но скучную работу, которая, как мы полагали, ничего не даёт нашему умственному, нравственному и культурному развитию. Уделяя внимание в первую очередь самому для нас главному – учёбе – и руководствуясь правилом, что средства достижения цели никогда не должны подменять саму цель, мы в итоге не оставались в накладе: год от года наши доходы увеличивались, а материальные обстоятельства улучшались. На следующий же год мы получили очень солидную стипендию в университете, затем стали ассистентами, затем начали читать лекции и получали более чем достаточные доходы. Скромный уровень жизни в тот первый год учёбы никоим образом не помешал нам, наслаждаясь жизнью во всем её богатстве, ощущать себя молодыми и полными сил.
Мы жили напряжённой интеллектуальной жизнью, погружённые в занятия наукой, в дискуссии с преподавателями, студентами, друзьями, в написание первых научных работ. Наша совесть успокаивалась тем, что мы старались не предаваться слишком многим порокам, но и не иметь излишних добродетелей. Свои политические обязательства мы выполняли в виде «подрывной» просветительской работы среди рабочих, студентов и других социальных групп. Такую работу, за которую не получали ни копейки, а лишь рисковали быть арестованными и приговорёнными к тюремному заключению царскими властями, мы считали важным нравственным и политическим долгом каждой «критически мыслящей и морально ответственной личности», используя популярное выражение П.Лаврова, одного из главных идеологов партии социалистов-революционеров. Помимо знакомства с шедеврами литературного творчества, мы удовлетворяли свои эстетические запросы посещением время от времени симфонических концертов, опер и литературных чтений, музеев, картинных галерей и выставок, участием в студенческих литературных и музыкальных кружках и вечерах, в работе различных поэтических, литературных, музыкальных, художественных и актёрских объединений; наконец, исполнением собственных стихов и шутливых представлений на дружеских вечеринках и флиртом с хорошенькими студентками.
Несмотря на скромные материальные возможности, наша жизнь была наполнена смыслом, энергией и счастьем творческих занятий и надежд. Конечно, рядом с радостями и достижениями у нас были свои печали и разочарования, но они только помогали почувствовать прелесть нашей жизни.
Среди ведущих студентов института, с которыми я дружил, было несколько человек, вскоре ставших известными либо литературными критиками, как, например, В.Полонский³⁴ и В.Спиридонов, либо коммунистическими публицистами и руководителями, как Кольцов³⁵ , Смилга³⁶ , Элиава³⁷ , либо способными психологами и психиатрами, как Г.Зильбург (которого мы называли «директор кордебалета» за его увлечение организаций различных танцевальных вечеров для студенток) и многие другие.
В тот первый год учёбы я установил очень хорошие отношения с основателем Института, всемирно известным психологом и психиатром В.Бехтеревым и с признанными лидерами мировой науки М.М. Ковалевским и Е. Де Роберти, специалистами в областях социологии, антропологии, философии и экономической истории. Эти дружеские отношения окрепли в последующие годы и привели к тесному научному сотрудничеству между нами – сотрудничеству, длившемуся до самой смерти этих выдающихся учёных.
Несмотря на плодотворные занятия в психоневрологическом институте, в конце первого года учёбы я решил покинуть его и поступить в Санкт-Петербургский университет. Основной причиной служило моё глубокое нежелание быть призванным в царскую армию.³⁸ Студенты всех государственных университетов были освобождены от призыва, а студенты недавно созданных частных институтов, вроде психоневрологического, не имели такой привилегии, особенно те из них, кто был замечен в «подрывной» деятельности. Останься я в Институте, меня бы наверняка призвали со второго курса. Считая принудительную воинскую повинность наихудшей формой насильственного порабощения свободного человека самодержавной властью, а военную службу – обучением искусству массового убийства, я не имел никакого желания попасть на неё и не рассматривал эту повинность своим нравственным долгом. В таком отношении к призыву меня всецело поддерживали товарищи и педагоги. Они потихоньку советовали мне избежать призыва, поступив в университет. Следуя своему убеждению и советам, в конце весны 1910 г. я подал документы в университет. К моему удивлению, вскоре из университета пришёл ответ, что меня не только принимают, но и выделяют стипендию за отличные оценки в аттестате зрелости и на экзаменах в Институте. Этой стипендии хватало не только на покрытие платы за обучение, но и на жизненные расходы. Госпожа Удача продолжала улыбаться мне.
Окрылённый, с лёгким сердцем я поехал в Устюг и Римью на летние каникулы. Там вместе с друзьями и родственниками я отдыхал на сенокосе и уборке хлеба, и начал исследования форм брака и семейной жизни коми народа. Для выполнения этого исследования я должен был посетить несколько сёл, где работал прежде с отцом и братом. Знакомый пейзаж всё ещё неиспорченной природы, тёплая компания старых друзей, сельскохозяйственный и научный труд – всё это хорошо освежило меня, уставшего от городской жизни. То лето было действительно счастливым и плодотворным.
В конце августа я вернулся в Санкт-Петербург.



Предшествующее изложение моих студенческих занятий не должно вызывать ложного чувства, что моя жизнь, как и жизнь многих студентов, была ограничена рамками тихого и скромного академического образования. Социально-политические условия в России между 1910–1914 гг. не позволяли отгородиться от них наукой. Хотя революция 1905–1906 гг. закончилась, её последствия всё ещё сказывались и продолжали подрывать устои самодержавия и го¬товить ему на смену новый режим. Вся культурная, общественная и политическая жизнь страны находилась в со¬стоянии сильного возбуждения, это проявлялось в возникновении и расцвете новых направлений в искусстве, в напряжённой «пульсации» философской, социальной и гума¬нистической мысли, в распространении самых разных по¬литических течений, как легальных, так и нелегальных. Интересуясь культурой во всех её проявлениях и областях, я, естественно, был в курсе всех этих новых направлений и течений как член различных групп и объединений, как слушатель и участник приватных и публичных дискуссий. Такая деятельность дала мне контакты с целым рядом ведущих поэтов, писателей, музыкантов, художников, философов, публицистов и других знаменитостей.
Ещё более активно я участвовал в политической жизни страны. Через Ковалевского, который был влиятельным членом Государственного Совета и лидером либеральной партии, и Петражицкого, который являлся одним из руководителей конституционных демократов, я познакомился со многими государственными деятелями, членами Думы и руководителями консервативных и прогрессивных политических партий. Ковалевский, Петражицкий, Де Роберти и другие профессоры знали о моей принадлежности к эсерам, о прошлой и настоящей «подрывной» деятельности. Однако это никак не отражалось на наших добрых взаимоотношениях. Скорее они даже одобряли мои политические взгляды как нечто вполне свойственное молодому человеку моего происхождения. Ковалевский часто полушутя представлял меня политикам как «молодого Жан Жака Руссо»⁴⁹ , а Петражицкий, Де Роберти и другие комментировали это представление в том смысле, что «идеалистически-реалистический» характер моей политической идеологии имел по крайней мере одно достоинство – был свободен от узкого фанатизма и нетерпимости.
Мои отношения с эсерами и другими социалистами стали ещё более тесными. «Подрывные» лекции, политические дискуссии и общественная работа среди заводских рабочих, студентов и интеллигенции, политические статьи, которые я начал печатать как в элитарных, так и популярных проэсеровских периодических изданиях, работа по организации ячеек и групп социал-революционеров – всё это создало мне репутацию заметного идеолога и молодого лидера эсеровского толка.
Эта деятельность, естественно, связала меня с лидерами партии в Думе (Керенским и другими)⁵⁰ и иных государственных учреждениях, с издателями и редакторами сочув¬ствующих эсерам журналов (вроде «Русского богатства» и «Заветов»), а также легальных и нелегальных, не говоря уж о сотрудничестве с множеством простых членов партии и попутчиков.
Политическая активность и совместное обучение в уни¬верситете были причиной завязывавшихся дружеских отношений и сотрудничества с лидерами и членами социал-демократической партии, народными социалистами и другими радикалами. Дружба не мешала нам горячо спорить по поводу основных теоретических различий между идео¬логиями эсеров, большевиков и меньшевиков. Но эти дискуссии, за исключением нескольких публичных диспутов, проходили в основном дома, за столом, в неформальной и дружеской атмосфере товарищеских пирушек. Несмотря на нерегулярность таких дебатов, они были более полезны для нас, чем многие публичные диспуты и лекции. В неформальных встречах мы глубже проникали в предмет дискуссии, больше узнавали о проблеме и лучше оттачивали аргументы «за» и «против». Участвуя в таких сборищах, в семинарах у Петражицкого, Ковалевского, Туган-Барановского, в общей революционной работе, я подружился с несколькими социал-демократами из студентов – Пятаковым, Караханом и другими, которые позже стали руководителями коммунистов и членами первого Совета народных комис¬саров, возглавляемого Лениным. (Карахан был комиссаром иностранных дел⁵¹ , Пятаков – комиссаром промышленности и торговли⁵² .)
Тогда мы не предполагали, что несколькими годами позднее будем сражаться по разные стороны баррикад гражданской войны и уж совсем я не догадывался, что эта дружба и моя «подрывная» работа среди заводских рабочих однажды спасёт меня от расстрела коммунистами.
Этот эпизод часто напоминает мне о мудрости библейской притчи о хлебе, брошенном в воду. Человек редко представляет себе последствия своих действий, но в конечном итоге хорошие дела приносят человеку добро, тогда как злые дела возвращаются ему страданиями. Вероятно, какой-то закон сохранения энергии человеческих деяний, подобно физическому закону, действует в мире людей. Воз¬можно, что ни одно наше действие не исчезает бесследно и все поступки продолжают своё бытие в форме близких и отдалённых последствий.





Приготовление к профессорскому званию в русских уни¬верситетах примерно соответствовало аспирантуре в американских заведениях. Однако схожих черт между ними было едва ли больше, чем различий. От молодых учёных, оставленных для подготовки к профессорскому званию, не требовалось ходить на лекции и семинары, сдавать какие-либо экзамены или выполнять курсовые работы. Им было необходимо лишь сдать устный экзамен на степень магистра. По меньшей мере 99 процентов всех кандидатов на звание профессора должны были вначале сдать этот устный экзамен, а затем представить и успешно защитить магистерскую диссертацию, после того как специальная комиссия уважаемых специалистов-профессоров нескольких университетов допускала их к защите. Только в очень редких случаях, когда выходящий на защиту магистерской диссертации учёный уже был хорошо известен, ему иногда присваивали сразу степень доктора, руководствуясь его значительными достижениями и выдающимися результатами и важностью его диссертационной работы. Так случилось с великим рус¬ским философом Владимиром Соловьевым⁵³ , со знаменитым статистиком и методологом науки А.А. Чупровым54 и с выдающимся специалистом по экономической истории Петром Бернгардовичем Струве⁵⁵ . За этим небольшим исключением все остальные соискатели профессорства должны были успешно выполнить означенные требования на степень магистра.
Получив степень, любой магистр мог поступить в любой университет в качестве приват-доцента и вести любой лек¬ционный курс или семинар в своей области, в том числе и конкурирующий или дублирующий курсы, читаемые орди¬нарными профессорами.
Зарплата лекторов из числа приват-доцентов была много ниже, чем у ординарных профессоров. Но если приват-доцент был выдающимся учёным и популярным лектором, он часто имел больше студентов, записывающихся на его курс, и, соответственно, больший доход, чем у менее знаменитого полного (ординарного) профессора. Точно так получилось с приват-доцентом М.Туган-Барановским и профессором Георгиевским в Санкт-Петербургском университете. Оба они читали параллельные курсы по политической экономии, но число студентов, записывавшихся на курс Туган-Барановского, было во много раз больше, чем у Георгиевского. Их доходы также разнились соответственно. В конце концов, талантливый приват-доцент получил должность то ли экстраординарного, то ли ординарного профессора. Говоря в общем, честная конкуренция в научном творчестве играла более важную роль в российских, нежели в американских университетах.
Из-за более жёстких требования к кандидатам на сте¬пень магистра, чем к будущим докторам философии в Америке, большинство русских профессоров имели только магистерскую степень. Степень доктора присуждалась лишь выдающимся профессорам, чьи диссертации имели гораздо большее научное значение, чем рядовые магистерские тезисы. Диссертации на обе степени обязательно представлялись в виде значительных по объёму опубликованных работ. Устный экзамен не предусматривался для докторской степени.
После моего назначения на подготовку к профессорству, преподаватель криминального права Н.Розин дал мне список из примерно пятисот названий русских и зарубежных трудов по криминологии. Профессор А.Жижиленко вручил мне подобный список из 250 работ по уголовно-процессуаль¬ному законодательству, профессор Н.Лазаревский добавил примерно 150 названий по конституционному праву. Неко¬торые из этих трудов, как, например, немецкий «Verglei-chende Parstellung» по криминальному праву и процессу (подготовленный известными немецкими профессорами для нового проекта уголовного кодекса Германии), состояли из почти сотни солидных томов. Передавая мне списки литературы, профессора говорили, что я должен показать хорошее знание этих работ, чтобы успешно сдать экзамен на магистра. Их не интересовало, как я буду овладевать этой массой знаний, но овладевать ими я должен. Если время от времени мне понадобятся консультации с ними или другими преподавателями, я могу рассчитывать на их помощь. Вот эти-то списки с такой очень короткой инструкцией и представляли собой все требования к устному испытанию на степень магистра.
До первой мировой войны подготовка к этим экзаменам занимала примерно четыре или даже больше года. В течение такого срока соискатели обычно на год-два уезжали за границу поработать с зарубежными знаменитостями в своей области. Но моя подготовка проходила в годы войны, в период, когда поездка за рубеж и работа с иностранными учёными стали невозможны. По данной причине я был вы¬нужден заниматься в России без преимуществ занятий и консультаций с зарубежными специалистами. Некоторые из их работ военного времени продолжали каким-то образом поступать в университетскую библиотеку. Например, уже в декабре 1916 г. мне удалось разыскать там трактат по общей социологии В.Парето, только что опубликован¬ный в Италии.
Другие кандидаты в профессора были в сходном положении в годы войны. Несмотря на изоляцию от западной науки и зарубежного учёного сообщества во время первой мировой войны и ещё большую изоляцию сразу после ком¬мунистической революции, из нашей группы кандидатов вышло несколько всемирно известных учёных. Среди них были доктор Георг Гурвич, сейчас преподает в Сорбонне, Н.С. Тимашев, заслуженный социолог Гарвардского и Фордхэмского университетов, Макс Лазерсон, профессор конституционного права в Рижском университете и в университете Тель-Авива, а также научный сотрудник Фонда Карпеги. К ним следует добавить уже упомянутых профес¬соров Н.Кондратьева, Т.Райнова и нескольких других. Из нашей группы вышли также некоторые политики: доктор Пийп⁵⁶ , первый премьер-министр Латвии, первые государственные деятели Эстонии и коммунистические лидеры Пятаков, Карахан и другие.
Несмотря на большие препятствия, многие кандидаты в магистры из нашей группы, едва насчитывавшей около двадцати человек, сумели стать известными учёными и политиками. Это показывает, что отбор кандидатов для будущего профессорства был очень тщательным. Это также может означать, что полная свобода, предоставленная кандидатам в процессе их приготовления к высокой степени, является намного лучшим методом, чем американская «принудительная» система аспирантской подготовки, совершенно школярская по характеру, где все требуемые знания расписаны по лекционным курсам. Если в плодотворности нашей «военизированной» системы обучения сомневаются даже младшекурсники, то мне она представляется просто вредоносной для творческой оригинальности, если речь идёт об аспирантах. Чем скорее американские университеты откажутся от школярства при подготовке аспирантов, тем лучше будет для всех: талантливых студентов, самих университетов и нации в целом.
Освобождённый от денежных забот, благодаря прилич¬ной стипендии, в течение 1914–1916 гг. я мог отдавать всё своё время подготовке к магистерскому экзамену и социологическим исследованиям. С молодым задором отдавшись этим двум занятиям, я в рекордный срок – за два года вместо обычных четырёх или более лет – подготовился и успешно сдал устный экзамен на степень магистра в октяб¬ре-ноябре 1916 года.
Ещё раз подчеркну, что такой экзамен был сложнее, чем испытание на степень доктора философии в американских университетах. Во-первых, экзамен занимал четыре дня: день – на уголовное дело, день – на судопроизводство, день – на государственное право и последний – на написание обстоятельного эссе по теме, которую предлагала экзаменационная комиссия. Каждый день экзамена длился от трёх до пяти часов. Во-вторых, в состав экзаменаторов входили не только члены специальной комиссии, создаваемой именно для этих целей, но и большинство профессоров всего юридического факультета, объединявшего специалистов в областях права, экономики и политических наук. Поэтому круг вопросов, которые задавали профессора, были шире, а сами вопросы сложнее, чем на экзаменах в американских университетах, где в комиссию входят всего три-четыре члена.
После экзамена я получил звание «магистранта уголовного права», что позволяло мне стать приват-доцентом Санкт-Петербургского университета. Что касается степени «магистра» уголовного права, то я должен был представить одобренную университетской комиссией диссертацию и защитить её в весьма напряжённом диспуте с официальными оппонентами, назначенными университетом, неофициальны¬ми оппонентами и любым желающим высказаться из числа публики. День защиты магистерской или докторской диссертации был праздником, событием более важным, чем даже день игры университетской команды по американско¬му футболу или встреча выпускников прошлых лет в США. Дата диспута заранее объявлялась в университетских изда¬ниях и всех солидных газетах. Для диспута специально резервировали одну из самых больших аудиторий университета. На диспуте, который проводился под председательством ректора или проректора, присутствовали все преподаватели соответствующего факультета, некоторые профессора с других факультетов, желавшие послушать защиту, много не университетских специалистов, многие студенты и большое количество заинтересованной публики.
При таком стечении народа диспут открывался и зачитывалось Curriculum vitae⁵⁷ соискателя и список его основных публикаций и научных достижений. Затем каждый официальный оппонент высказывал критику работы, особо выделяя слабые или сомнительные места в ней. На высказанные критические замечания соискатель отвечал по пунктам каждому на выступавших. Вслед за официальными выступали неофициальные оппоненты – факультетские преподаватели, желавшие участвовать в обсуждении, внешние эксперты и, наконец, любой человек из числа присутствующих. На каждое из критических замечаний опять-таки диссертант должен был сразу же отвечать. Весь диспут обычно продолжался от пяти до семи часов.
По завершении проводилось тайное голосование между всеми преподавателями факультета, пришедшими на диспут, по поводу присвоения соискателю степени доктора или магистра. Вопрос решался большинством.
Обмен критикой и ответами на неё представлял собой одно из наиболее волнующих и возбуждающих зрелищ, которым я когда-либо был свидетелем. В этих научных дебатах стороны обнаруживали глубочайшее знание предмета, отличную логику, юмор, мудрость и блестящую оригинальность мысли. Это в самом деле была чудесная баталия зрелых и компетентных умов, столкнувшихся в совместном поиске истины и достоверных знаний. Как для участников диспута, так и для всех присутствующих на нём, это было ярчайшей демонстрацией интеллектуальных возможностей и настоящим академическим наслаждением. Понятно, что каждый такой диспут подробно освещался в прессе и служил темой для дискуссий в интеллектуальных кругах ещё некоторое время после самого диспута. Я могу только глубоко сожалеть, что в американских университетах не бывает таких праздников мысли.
Из-за этого, так же как и из-за раздачи степеней влия¬тельным финансистам и политикам, не сделавшим никакого вклада в науку, наши университеты серьёзно отклонились от своего предназначения и уронили достоинство научной степени и свой научный престиж в целом.
Получив степень «магистранта уголовного права», я рассчитывал в качестве диссертационной работы представить мой солидный труд «Преступление и кара, подвиг и награда», опубликованный в 1913 г. Предварительные отзывы профессоров Санкт-Петербургского и некоторых других университетов были большей частью благоприятными. Для защиты была создана комиссия в феврале 1917 г. Мои планы, однако, были нарушены произошедшими случаями насилия и беспорядков и начавшейся вслед за ними русской революцией в феврале 1917 г. Беспорядки и последовавший революционный взрыв полностью прервали нормальную университетскую жизнь, включая и процедуру присвоения научных степеней. Коммунистическая революция в октябре 1917 г. и начавшаяся вскоре гражданская война продлили паралич практически всех функций университета до 1918 г. В 1918 г. правительство коммунистов выпустило декрет, полностью отменяющий научные степени и звания во всех вузах. Эти революционные обстоятель¬ства объясняют, почему моё намерение выйти на защиту магистерской диссертации провалилось и почему мне пришлось ждать до 22 апреля 1922 г., чтобы получить степень доктора социологии⁵⁸ , защитив диссертацию, в качестве ко¬торой я представил два тома моей «Системы социологии», опубликованных в 1920 году.



Находясь в очень зависимом, приниженном и далёком от нормального состоянии, университеты начали постепенно оживать в 1919–1921 гг. По мере возобновления университетских функций старые преподаватели, то есть дорево¬люционные учёные, в противоположность «красным профес¬сорам»⁵⁹ , назначенным коммунистическим правительством, потихоньку – если и не официально, то по крайней мере на практике – восстановили научные степени в форме, близкой к дореволюционной. Новые требования к соискателям были всё-таки несколько менее суровые, чем раньше. Преподаватели университетов знали по собственному опыту, что в условиях голода, нехватки предметов первой необходимости, постоянных эпидемий в мерзости запустения, вызванных гражданской войной, в атмосфере постоянного пре¬следования учёных некоммунистических убеждений, жёсткого правительственного террора и полной личной незащищённости учёных невозможно вести какую-то серьёзную работу. В эти годы только малая часть некоммунистических учёных смогла сделать что-либо значительное. Большинство же занималось обычной преподавательской деятельностью. В таких условиях ослаблением требований для защиты было то, что из-за правительственного запрета научных степеней в конце публичной защиты диссертации профессоры не могли голосовать за или против присвоения соответствующей степени соискателю, вместо этого они голосовали за формулировку: «Считать (или не считать) диссертацию ус¬пешно защищённой». Этот вердикт формально не противо¬речил запрету, но фактически подтверждал присвоение или неприсвоение научной степени диссертанту.
Несмотря на очень сложные и суровые условия личной моей жизни в 1918–1920 гг. (их я опишу в последующих главах), мне удалось каким-то образом написать, кроме двух учебников по общей теории права и социологии, два объёмных тома «Системы социологии». Мне удалось не только написать, но и, что намного труднее, опубликовать эти «под¬рывные» тома нелегально. Это чрезвычайно сложное «незаконное» издание в то время, когда без визы коммунистической цензуры нельзя было напечатать простой визитной карточки или таблички с надписью «Выход», осуществилось лишь благодаря героическим усилиям моих друзей – Ф.И. Седенко-Витязева⁶⁰ , руководителя издательства «Колос» и его сотрудников, а также работников двух национализированных («Второй» и «Десятой государственных») типографий в Санкт-Петербурге.
Будучи моими личными друзьями и сочувствуя моим политическим взглядам и общественной позиции, они тайно осуществили набор книги, подделали разрешение цензуры и, поставив на титульных листах необходимый штамп – Р. В. Ц. (разрешено военной цензурой), отпечатали по десять тысяч экземпляров каждого тома, а затем быстро распространили и распродали весь тираж за две-три недели. Когда коммунистические власти узнали об издании, они распорядились конфисковать все отпечатанные экземпляры. Однако их агенты едва ли нашли и уничтожили хотя бы одну книгу. Конечно, чекисты пытались арестовать меня и Седенко, но мы, ожидая этого, «ушли в подполье» и оставались там, пока не утихли страсти. (В те годы чекистам приходилось арестовывать так много людей, что они не могли себе позволить тратить слишком много времени и сил на поиски одного человека. Если его не удавалось взять за несколько дней, они были вынуждены прекратить поиски, чтобы заняться другими жертвами.)
После фактического восстановления научных степеней и системы их присвоения в конце 1921 г., деканы факультетов и профессоры Санкт-Петербургского университета убедили меня представить два тома «Системы социологии» в качестве докторской диссертации⁶¹ . (Социология вошла в число изучаемых в университете дисциплин при Временном правительстве Керенского в 1917 г., а в 1919–1922 гг. была образована специальная кафедра социологии, руководителем которой избрали меня.) После некоторых раздумий я последовал их совету и представил на юридический фа¬культет свои два тома. Специальная университетская комиссия одобрила мою диссертационную работу и назначила 22 апреля 1922 г. днём публичной защиты.
По счастливой случайности я сумел сохранить обзорную статью из журнала «Экономист» (№ 4–5, 1922 г.), озаглавленную «Диспут профессора П.А. Сорокина». Статья содержит детальный отчёт о публичной защите моей диссертации. В ней сказано, что диспут под председательством декана факультета профессора И.М. Гревса⁶² , известного специалиста по истории средних веков, состоялся в большой физической аудитории, до отказа заполненной преподавателями, студентами, учёными не из университета, журна¬листами и заинтересованной публикой... В начале этого памятного заседания учёный секретарь факультета огласил биографические сведения о диссертанте и список его трудов. Затем последовало вступительное слово П.А. Сорокина, открывшее диспут. В своём выступлении он отметил основные принципы, преемственность, методы и цели двух томов его работы. После этого выступили «официальные оппоненты», назначенные университетом: известный профессор социологии К.М. Тахтарев⁶³ , заслуженный учёный, историк и социолог профессор Н.И. Кареев⁶⁴ и знаменитый профессор философии И.И. Лапшин⁶⁵ . Каждый из них, дав общую высокую оценку труда Сорокина, подвергал далее детальной критике его слабые и сомнительные стороны. Диссертант энергично защищался по всем пунктам предъявленных ему критических замечаний. Вслед за официальными оппонентами в диспуте выступили несколько других учёных, например, бывший вице-президент I Государственной Думы профессор Н.А. Гредесуул и профессор экономики С.Н. Тхоржевский. Дебаты продолжались в общей сложности шесть часов и закончились тайным голосованием профессоров факультета... Статья в «Экономисте» отмечает в конце, что «ввиду отмены в настоящее время учёных степеней (...), диспут закончился заявлением профессора Н.М. Гревса о единогласном признании (...) работы удовлетворительной (...). Многочисленная публика наградила диспутанта долго несмолкаемыми аплодисментами»⁶⁶ .
В тот вечер я устал, но был счастлив, что удачно прошёл «сквозь огонь и воду». Последующие события показали, что дата публичного диспута была выбрана удачно. Если бы её перенесли на два-три месяца позже, защита никогда не состоялась бы, поскольку вскоре правительство коммунистов возобновило свои попытки арестовать меня, и в сентябре 1922 г. я был выслан за пределы России, в которую с тех пор не возвращался.
С момента опубликования «Системы социологии»⁶⁷ прошло почти сорок четыре года. Я редко без настоятельной необходимости перечитываю свои книги после того, как они изданы. За эти 44 года такая необходимость возникла несколько раз во время работы над «Социальной и культурной динамикой» (1937–1941 гг.), «Социальной мобильностью» (1927 г.), «Современными социологическими теориями» (1928 г.) и «Обществом, культурой и личностью» (1947 г.). В результате я обнаружил, что, несмотря на отдельные недостатки, «Система социологии» даёт, как мне кажется, первую логически систематизированную и эмпирически детализированную теорию социальных структур: «Строение сложных социальных систем», развёрнутое в томе втором. Если в этих более поздних работах я и повторял в краткой форме теоретические положения, разработанные в «Системе социологии», то только по той причине, что в мировой литературе по социологии и социальным наукам не находил другую теорию, которая была бы более научна, логически последовательна и лучше объясняла эмпирические данные, чем моя собственная теория. Вместе с учением о социальных структурах, в «Системе социологии» уже содержался набросок теории социальной мобильности, позднее впервые разработанной мною в монографии «Социальная мобильность».
Учитывая, что эти позднейшие публикации моих трудов были переведены на множество языков, служили учебниками в университетах многих стран Запада и Востока, открыли новые области социологических исследований и породили большое количество литературы, посвящённой моим теориям, можно уверенно сказать, что вердикт, вынесенный голосованием на том диспуте в университете Санкт-Петербурга, был справедлив. Моя диссертация действительно полностью отвечала требованиям к такого рода работам и была успешно защищена диссертантом от критики официальных и неофициальных оппонентов на диспуте, так же, впрочем, как и от других критиков моей теории, нападавших на неё за прошедшие со дня публикации сорок четыре года.
Этим я закончу рассказ о публичной защите «Системы социологии». В нём шла речь о событиях, случившихся в 1922 г., а не в 1914–1916 гг., т.е. в период времени, с которого начиналась глава. Я вставил его в эту главу, чтобы повествование о моём соискательстве учёной степени в России было полным. Далее я снова могу вернуться к сжатому изложению иных аспектов моей жизни 1914–1916 гг.



Примечания
¹ На самом деле его звали не Павел, а Фёдор – Фёдор Николаевич Коковкин. Его брат, Василий Николаевич, одно время бродил по деревням с Василием Сорокиным, когда Питирим начал учёбу в селе Гам. Фёдор же в 1905 году перебрался в столицу, и именно у него останавливался Питирим, приехав в Санкт-Петербург.
² Санкт-Петербургские общеобразовательные курсы Черняева – среднее учебное заведение в ведении Министерства народного просвещения. Учредителем-директором курсов был видный педагог и общественный деятель Александр Сергеевич Черняев (1873–1916). Курсы были рассчитаны на четыре года, принимались лица обоего пола, не моложе 15 лет без сословных и иных ограничений. Курсы были платными, но неимущие и хорошо успевающие учащиеся освобождались от платы за обучение. Курсы открылись в 1902 году, в 1906 году на курсах начали читать лекции для продвинутых учеников по университетской программе, и на базе курсов было организовано реальное училище для детей в возрасте до 15 лет. Количество слушателей в 1908 году составляло 1000 человек. В число преподавателей и лекторов входили лучшие учёные и педагоги Санкт-Петербурга, профессоры и приват-доценты ряда институтов и университета. 23 марта 1916 года А.С. Черняев скончался, после его смерти заведующим стал К.Ф. Жаков. В 1917 году курсы прекратили своё существование.
³ Жаков Каллистрат Фалалеевич (1866–1926) – коми этнограф, философ, писатель. В 1902 году защитил магистерскую диссертацию на тему: «О грамматическом строе зырянского языка». Работал преподавателем в Санкт-Петербургском университете, Психоневрологическом институте, на Черняевских курсах. Благодаря своим демократическим убеждениям постоянно был на заметке у властей как «неблагонадежный в политическом отношении». С 1900 по 1912 годы провёл три продолжительных экспедиции в Коми край по поручению Российской Академии наук и Русского географического общества. Сотрудничал с Этнографическим бюро князя Б.А. Тенишева, был членом Архангельского общества изучения Русского Севера. Первая статья – «Языческое мировоззрение зырян» – опубликована в 1902 году в журнале «Научное обозрение». Из художественных произведений наиболее известны сборники рассказов и сказок «Под шум северного ветра», «В хвойных лесах», «Из жизни и фантазии», а также автобиографический трёхтомник «Сквозь строй жизни». Основал в Санкт-Петербурге издательство «Парма», несколько его книг-сказок вышли за границей во Франкфурте-на-Майне. В апреле 1917 года выехал в отпуск по болезни на хутор отца своей второй жены близ города Валки в Латвии. Оттуда он ездил читать лекции в университет в эстонский город Тарту (тогда Юрьев). В ноябре 1917 года вернулся в Петроград. Однако в связи с закрытием Психоневрологического института и голодом зимой 1918 года он выехал в Псков, где работал до лета 1919 года. После захвата города войсками Юденича уехал в Валки, затем в Ригу, где жил до своей смерти в январе 1926 года. В последние годы жизни создал этико-философскую систему – лимитизм.
⁴ Первая жена К.Ф. Жакова – Глафира Никаноровна Николаевская.
⁵ Фокусированное интервью – техника сбора информации, когда спрашиваемому задают вопросы прямо или косвенно затрагивающие одну определённую тему.
⁶ Действительно, биография Сорокина в основных чертах была удивительно схожа с жизнью К.Ф. Жакова. Каллистрат Фалалеевич родился 18 (30 по н. ст.) сентября 1866 года в деревне Давпон села Выльгорт Усть-Сысольского уезда. Отец его был столяром-краснодеревщиком высокой квалификации и занимался отхожим промыслом – устанавливал иконостасы в возводимых или ремонтируемых церквях. Каллистрат с детства скитался вместе с отцом по сёлам Коми края вдоль рек Вычегды, Сысолы, Вишеры, Пожега, Ижмы и Выми. Окончив Усть-Сысольское уездное начальное училище, он поступил в Тотьме в церковно-учительскую духовную семинарию, которую блестяще окончил в 1884 году. Однако учителем не стал, так как распоряжением вологодского губернатора не был допущен к преподаванию как «атеист и вольнодумец». После трёх лет скитаний поступает в пятый класс вологодского реального училища. Средства к существованию зарабатывает репетиторством. В 1890 году с 20 копейками в кармане приезжает в Санкт-Петербург и поступает в Лесной институт. Затем бросает его, пытается стать монахом в Заонежской пустыни под Вологдой. Опять-таки за вольнодумство его изгоняют из монастыря. Затем в течение пяти лет он живёт в Вологде под гласным надзором полиции. Сильно нуждается, но ему всё же удаётся подготовиться и выдержать экзамены на аттестат зрелости экстерном с отличными показателями. Освободившись от полицейского надзора, К.Ф. Жаков получил разрешение поступать в университеты (кроме Московского и Санкт-Петербургского). В 30 лет он становится студентом естественного факультета Киевского университета. Через год переходит на историко-филологический факультет. После третьего курса переводится в Петербургский университет, в 1901 году заканчивает его и остаётся преподавателем на факультете.
⁷ Фактически К.Ф. Жаков не эмигрировал, а оказался на оккупированной частями белых территории, откуда уехал к родственникам второй жены, латышки Алиды Ивановны, в город Валки.
⁸ Известно, что на этих литературных вечерах бывали писатели Александр Грин, Алексей Чапыгин, Виктор Шкловский, Янка Купала, И.А. Шергин – редактор-издатель «Северного вестника» и другие. В одном из литературных собраний, посвящённых памяти Л.Н. Толстого, в 1915 году принял участие М.Горький.
⁹ Сорокин участвовал как минимум в двух экспедициях вместе с Жаковым в 1908 и 1909 годах (экспедиции по изучению Печорского края, в которых Жаков заведовал статистикой). Вероятно, и позднее они вместе путешествовали по Коми краю, собирая фольклор и этнографические данные (1910 и 1911 года).
¹⁰ Баратынская Елена Петровна (1894–1975) – дочь поместного дворянина Таврической губернии. Окончила Севастопольскую женскую гимназию с золотой медалью. В 1912 году поступила на Высшие женские Бестужевские курсы в Санкт-Петербурге. Окончила их в 1917 году. По профессии ботаник-цитолог, докторскую диссертацию защитила в 1925 году в Университете Миннесоты (США). Профессор, преподавала в ряде вузов Америки.
¹¹ Не Павла, а Фёдора Коковкина (см. прим. 1).
¹² Термин «социальная мобильность» введён в научный обиход самим П.А. Сорокиным. Теория социальной мобильности изложена им, например, в книге «Социальная и культурная мобильность» (1929). Чтобы не упоминать имя Сорокина, некоторые советские социологи пытались и пытаются использовать термин «социальные перемещения». Так, в «Краткий словарь по социологии», выпущенный в 1989 году Политиздатом, вошёл именно этот термин, естественно, без упоминания о Сорокине.
¹³ Адрес Черняевских курсов в Санкт-Петербурге – Татарский переулок, д. 3–5.
¹⁴ В учебных заведениях А.С. Черняева преподавали доктор физики И.И. Боргман, доктор ботаники А.Г. Генкель, профессоры Н.И. Кареев, В.И. Бауман, Н.Е. Введенский, С.А. Венгеров, П.Л. Мальчевский, К.Ф. Жаков, С.А. Золотарев, А.К. Ксенофонтов, М.М. Ковалевский, М.К. Линген, Г.С. Смирнов, И.Л. Сербинов, Г.В. Флейшер и др.
¹⁵ Н.Д. Кондратьев исключён из учительской семинарии летом 1907 года.
¹⁶ Сын крупного усть-сысольского купца-мецената.
¹⁷ В 1917 году Н.Д. Кондратьев работал в Лиге аграрных реформ и Комиссии по аграрной реформе при Главном земельном комитете, депутат Учредительного собрания, 18 октября (по ст. ст) вошёл в состав Временного правительства в качестве товарища (по нынешнему – заместителя) министра продовольствия. После октябрьского переворота работал в Плановой комсиссии Народного комиссариата земледелия, ряде других организаций, был директором Конъюктурного института.
¹⁸ После 1917 года Н.Д. Кондратьев несколько раз подвергался краткосрочным арестам, однако после «занятия высокого кресла», по выражению Сорокина, с 1922 года он в тюрьме не сидел. Кондратьева арестовали в 1930 году и более на свободу он уже не вышел.
¹⁹ Непонятная ошибка Сорокина. Кондратьев уехал в командировку в США в 1924 году. В 1927 году никаких загранкомандировок у него не было. Десять дней, которые Кондратьев с супругой провели в гостях у Сорокиных, относятся к началу 1925 года.
²⁰ Н.Д. Кондратьев осужден в 1931 году на восемь лет лишения свободы по фальсифицированному обвинению в принадлежности к мифической «Трудовой крестьянской партии». Срок отбывал в Суздальском политизоляторе. Расстрелян в 1938 году после пересмотра дела. В ссылке, как пишет Сорокин, не был.
²¹ «Хит» (hit – амер. Сленг) – успех, удача, отличный результат.
²² Позитивизм (франц. Positivisme от лат. positivio – положительный) – философское направление, сложившееся в XIX веке в противовес спекулятивным социально-философским теоретизированиям. Термин введён французским социологом Огюстом Контом (1778–1857), который провозгласил решительный разрыв с «метафизической» философией и создание «позитивной» социальной науки, столь же доказуемой и общезначимой, как и естественные науки. «Позитивная» наука не пытается искать причины и сущности, а исследует сами явления, отвечая не на вопрос «почему», а на вопрос «как, каким образом». Философии в позитивизме отводилась роль синтеза знания всех социальных и естественных наук.
²³ Сорокин преувеличивает: пятёрок и четвёрок у него было примерно поровну: сохранилось свидетельство об окончании экстерном Великоустюжской мужской гимназии (Архив ЛГИА).
²⁴ Зепалов Петр Николаевич родился 20 июля (1 августа по н. ст.) 1892 года в г. Великий Устюг. В 1902 году поступил в Великоустюжскую мужскую гимназию и в 1910 окончил её с семью пятёрками и пятью четвёрками в аттестате зрелости. Осенью того же года он поступает на юридический факультет Санкт-Петербургского университета, однако за участие в студенческих выступлениях, поводом для которых послужила смерть Л.Н. Толстого, его арестовывают 31 января и исключают из университета. Через год, осенью 1912 г., он восстанавливается в университете на юридическом факультете. 27 апреля 1915 года Зепалова снова арестовывают и, по-видимому, лишают вида на жительство, т.к. он переводится на юридический факультет Московского университета с сентября 1915 года. Так и не закончив его, в 1917 году Зепалов уезжает в Великий Устюг. В октябре 1918 года его расстреляли чекисты. Сорокин посвятил Петру Зепалову свою вышедшую в 1920 году книгу «Система социологии».
²⁵ Психоневрологический институт задуман русским психиатром и психологом Бехтеревым Владимиром Михайловичем (1857–1927), на его организацию ушло пять лет. Благодаря пожертвованиям семьи Алафузовых, Н.Ф. Головнина, В.Т. Зимина, М.П. Скоропадского, А.Н. Шитовой и др., были собраны необходимые для начала работы средства. Торжественное открытие института состоялось 3 февраля 1908 года. Первое время лекции читались в помещении биологической лаборатории Бехтерева, затем в доме № 104 по Невскому пр-ту. Из кабинетных земель институту было пожаловано 30 тыс. кв. саженей земли в бывшей Глухоозерской ферме неподалеку от Александро-Невской лавры, где со временем воздвигли здание института на средства, собранные специальным комитетом. В год принималось около 300 человек, из них более половины – женщины. В институте читались лекции по анатомии, физиологии, химии, физике, биологии, психологии, философии, логике, социологии, истории, литературе, искусству, математике, праву и т.д.
²⁶ Ковалевский Максим Максимович (1851–1916) – русский социолог, историк, правовед, с 1914 года – академик Российской АН. Преподавал в Петербургском университете, открыл в Париже (1901) Русскую высшую школу общественных наук, возглавил вместе с Е.В. Де Роберти первую в России кафедру социологии в Психоневрологическом институте. Один из основателей партии «Демократических реформ», депутат I Государственной думы, с 1907 года член Государственного Совета. Социологические взгляды Ковалевского сложились под воздействием позитивизма, основным методом социологии считал историко-сравнительный, на основе которого создал теорию генетического родства всех социальных явлений и общественных институтов – т.н. «генетическую социологию».
²⁷ Де Роберти Евгений Валентинович (1843-1915) – русский социолог и философ, позитивист, сторонник т.н. социального психизма (психологического редукционизма), сводящего все общественные явления к психологическому взаимодействию людей и социальных групп. Видный деятель кадетской партии.
²⁸ Обучение в Психоневрологическом институте было платным и стоимость его на 1909–1910 учебный год составляла 150 рублей. Сорокин не смог собрать требуемую сумму: в прошении на имя Бехтерева о приёме в число студентов института он пишет, что вносит в счёт платы за обучение 30 руб., «а остальные 45 руб. за 1-е полугодие уплачу в сентябре и в виде гарантии прилагаю карточку К.Ф. Жакова». В архивном деле студента Сорокина сохранилась эта визитка. Жаков написал на ней записку А.В. Герверу, учёному секретарю института: «Глубокоуважаемый Александр Владимирович. Мой ученик по курсам Черняева Питирим Сорокин может внести только 30 рублей. Остальные 45 будут внесены в сентябре. Я за него ручаюсь и гарантирую его плату за учение. Кланяюсь Вам и желаю всего доброго от Провидения». Однако в сентябре Сорокин деньги не внёс, как, впрочем, не заплатил и за второе полугодие, после чего встал вопрос о его отчислении. Однако Сорокин сумел поступить в университет, где платили стипендию, и расстался с Психоневрологическим институтом сам.
²⁹ Адрес квартиры – Малая Пушкарская ул., д. 11, кв. 13.
³⁰ Петражицкий Лев Иосифович (1867–1931) – русский юрист, профессор Петербургского университета. Основатель психологической школы права. После революции уехал в Польшу, где преподавал в Варшавском университете. Кончил жизнь самоубийством.
³¹ Ростовцев Михаил Иванович (1849–1936) – русский историк и археолог. После революции эмигрировал и жил в США.
³² Павлов Иван Петрович (1849–1936) – русский физиолог, академик, создатель учения о высшей нервной деятельности.
³³ Розин Николай Николаевич (1871–1919) – русский правовед, профессор Петербургского университета, читал курс судопроизводства.
³⁴ Полонский Вячеслав Павлович (наст. фамилия Гусин, 1886–1932) – литературный критик, историк.
³⁵ Кольцов (Фридлянд) Михаил Ефимович (1898–1942) – писатель, журналист, сотрудничал в «Правде».
³⁶ Смилга Иван Тенисович (1889–1937) – российский революционный деятель, после 1917 г. занимал ряд государственных постов.
³⁷ Элиава Шалва Зурабович (1883–1937) – советский и гос. деятель, в годы Гражданской войны был комиссаром в Вологде. Позднее занимал ряд крупных партийных и советских постов.
³⁸ Лукавит Питирим Александрович: не внеся плату за обучение, oн был весной 1910 года отстранён от занятий, о чём свидетельствует сохранившаяся переписка Сорокина с канцелярией института. По-видимому, та же участь постигла и Н.Д. Кондратьева, во всяком случае они вдвоём в конце февраля уехали в село Баки Варнавинского уезда Костромской губернии, откуда и вели переписку. В нюне 1910 года они подают прошения о приёме в число студентов юридического факультета Санкт-Петербургского университета и в середине июля получают извещение о зачислении.
³⁹ Туган-Барановский Михаил Иванович (1865–1919) – выдаю¬щийся русский экономист и историк. По политическим взглядам был близок к «легальному марксизму». Научный руководитель Кон¬дратьева. Сорокин слушал его лекции по политэкономии.
⁴⁰ Жижиленко Александр Александрович – профессор универ¬ситета, читал уголовное право.
⁴¹ Н.М. Покровский и Э.Д. Гримм – профессоры университета, читали историю римского права, соответственно.
⁴² Лосский Николай Онуфриевич (1870–1965) – русский фило¬соф, один из крупнейших представителей интуитивизма и персона¬лизма в России. В 1922 году выслан за границу, жил в Праге.
⁴³ Полное название – «Вестник психологии, криминальной ан¬тропологии и гипнотизма».
⁴⁴ Тард Габриэль (1843–1904) – французский социолог, один из основоположников социальной психологии и главный представитель психологического направления в социологии.
⁴⁵ Зиммель Георг (1858–1918) – немецкий философ и социолог, основоположник т.н. «формальной социологии».
⁴⁶ Вебер Макс (1864–1920) – немецкий социолог, социальный историк и философ, основоположник понимающей социологии и тео¬рии социального действия.
⁴⁷ Парето Вильфредо (1848–1923) – итальянский социолог и экономист, создатель позитивистской теории нелогического действия. Важное место в построениях Парето занимала концепция кругово¬рота элит, оказавшая большое влияние на Сорокина. Многие идеи заимствованы позднее структурным функционализмом.
⁴⁸ Штаммлер Рудольф (1856–1938) – немецкий теоретик права, сторонник марбургской школы неокантианства, утверждал первичность права по отношению к экономике и государству. Социологи¬ческие взгляды Штаммлера, особенно понятие общества в его ин¬терпретации, являли собой ярко выраженный правовой детерминизм.
⁴⁹ Руссо Жан Жак (1712–1778) – французский философ и пи¬сатель. С позиций деизма осуждал официальную церковь и рели¬гиозную нетерпимость, а также обосновывал естественное право народа на свержение абсолютизма. Именно эти его идеи послужили поводом для иронического сравнения с Сорокиным.
⁵⁰ В те годы, о которых пишет Сорокин, А.Ф. Керенский был лидером партии и думской фракции трудовиков. Эсером стал с мар¬та 1917 года.
⁵¹ Карахан (Караханян) Лев Михайлович (1889–1937) – сов. государственный деятель, дипломат, зам. наркома иностранных дел. В 1921 – посланник в Польше, в 1922 – член коллегии Наркоминдела, с 1923 по 1926 – посол в Китае.
⁵² Пятаков Георгий Леонидович (1884–1938) – сов. и государ¬ственный деятель, занимал разные ответственные посты в прави¬тельстве, в начале 20-х годов был членом Совета труда и обороны, зам. председателя ВСНХ.
⁵³ Соловьев Владимир Сергеевич (1853–1900) – русский рели¬гиозный философ, поэт, публицист.
⁵⁴ Чупров Александр Александрович (1874–1926) – русский ста¬тистик и экономист, профессор, член-корреспондент Российской АН, с 1917 года в эмиграции.
⁵⁵ Струве Петр Бернгардович (1870–1944) – русский экономист, философ, историк, публицист. Теоретик «легального марксизма», один из лидеров кадетов, после революции в эмиграции.
⁵⁶ Пийп Антс – профессор, первый премьер Эстонии, а не Латвии, как пишет Сорокин.
⁵⁷ Жизнеописание (лат).
⁵⁸ Сорокин защищал не докторскую, а магистерскую диссертацию.
⁵⁹ Сорокин имеет в виду выпускников Института красной профес¬суры, созданного Н.И. Бухариным и до конца 20-годов являвшегося основным поставщиком «остепенённых» марксистов.
⁶⁰ Седенко Ферапонт Иванович (Седенко-Витязев) (1886–1938) – известен также под псевдонимами П.Витязев, Ф.И. Витязев, Лаврист и др. Русский журналист и библиограф, исследователь творче¬ства П.Л. Лаврова, глава петроградского кооперативного книгоизда¬тельства «Колос», до революции – член партии эсеров.
⁶¹ Не докторской, а магистерской диссертации.
⁶² Гревс Иван Михайлович (1860–1941) – русский историк, специалист по истории римского землевладения и средневековой куль¬туре, профессор Петербургского университета.
⁶³ Тахтарев Константин Михайлович (187?–1925) – русский социолог, последний, кто преподавал социологию в России после высылки Сорокина. Лекции Тахтарева были запрещены в 1924 году. С того времени социология как учебная дисциплина исчезла из программ вузов на шестьдесят лет.
⁶⁴ Кареев Николай Иванович (1850–1931) – русский историк и социолог, профессор Санкт-Петербургского университета, представи¬тель психологического направления в социологии, центральная тема исследований – взаимоотношения личности с историей. Член пар¬тии кадетов, депутат I Государственной Думы.
⁶⁵ Лапшин Иван Иванович (1870–1924) – русский философ, профессор Санкт-Петербургского университета, выслан в 1922 году, читал философию в Пражском университете.
⁶⁶ В цитате из «Экономиста» Сорокин намеренно выпускает не¬сколько ключевых слов для того, чтобы представить американскому читателю эту защиту как докторскую. Сравните с подлинником:
«Ввиду отмены в настоящее время учёных степеней и невозмож¬ности присудить диспутанту степень магистра, диспут закончился заявлением проф. И.М. Гревса о единогласном признании истори¬ческим исследовательским институтом работы удовлетворительной и таким образом косвенным путём цель диспута была достигнута. Многочисленная публика наградила диспутанта долго несмолкаемы¬ми аплодисментами».
Отметим также, что защита проводилась не на юридическом, а на историческом факультете университета.
⁶⁷ «Система социологии» задумывалась автором, как минимум, в восьми томах. Однако полностью изданы только два тома. Сжатое изложение третьего тома «Социальной механики» содержится во второй части «Общедоступного учебника социологии» (1920).



__________________
* Главы из книги П.А. Сорокина «Долгий путь». Автобиографический роман: Пер. с англ.– Сыктывкар: СЖ Коми ССР, МП «Шыпас», 1991.– 304 с. (Печатается по изданию: A long Journey. The autobiography of Pitirim Sorokin. New Haven. Connecticut. USA. 1963. College 8c University PRESS. Перевод с английского П.П. Кротова и А.В. Липского.)
** Требования на степень магистра в Российских университетах значительно выше, чем требования на степень доктора философских наук в американских или немецких университетах.– Примечание П.А. Сорокина.