(о поэзии Олега Чупрова)
Недавно поэту Олегу Чупрову была вручена премия имени Александра Прокофьева. Весьма престижной премии не надо было долго искать своего героя. Поэзия Чупрова, который, кстати, создал текст гимна Петербурга, – в высоком смысле слова – народна. Это важнейшее свойство поэзии, – а оно присуще далеко не каждому поэту,– определяется, прежде всего, вместимостью мира и характером направленности мыслей и чувств поэта.
В стихах Чупрова есть многократно повторенный и многозначный образ – окно из той избы, которая представляется поэту его житейским обиталищем. Одно из стихотворений так и называется «Окно». Из малого мира («В избе мерцает ночничок, звенит за печкою сверчок...»), из окна, открывается тот мир, что вдали, мир духовного бытования его поэзии, его души, существующий в своём пространстве и времени.
Его пространство – постепенно открывающаяся земная даль: «Куст бузины и бересклет. Вдали – стога в тумане...» И наконец, «сквозь окошко» «видна навеки русская страна». И снова уточнение в другом стихотворении:
Мой фрегат,
плывущий средь простора,
Днём –
окном выходит на Неву,
Ночью –
из него видна Печора.
Так пространство поэтического мира Чупрова то расширяется до всей «навеки русской страны», то сужается до Усть-Цильмы, северного селения, где он родился, которое занимает в его сердце огромное место, не меньшее, чем Петербург, город, в котором он живёт более сорока лет.
А поэтическое время у Чупрова – то, в котором существует природа, родная земля, каждый из нас, – естественное, земное время. «В окне бледнеющий рассвет...» «А через час, совсем не зря, в окно врывается заря».
«Не зря» – потому что наступает утро, а вместе с ним пора творчества.
В стихах Чупрова есть многократно повторенный и многозначный образ – окно из той избы, которая представляется поэту его житейским обиталищем. Одно из стихотворений так и называется «Окно». Из малого мира («В избе мерцает ночничок, звенит за печкою сверчок...»), из окна, открывается тот мир, что вдали, мир духовного бытования его поэзии, его души, существующий в своём пространстве и времени.
Его пространство – постепенно открывающаяся земная даль: «Куст бузины и бересклет. Вдали – стога в тумане...» И наконец, «сквозь окошко» «видна навеки русская страна». И снова уточнение в другом стихотворении:
Мой фрегат,
плывущий средь простора,
Днём –
окном выходит на Неву,
Ночью –
из него видна Печора.
Так пространство поэтического мира Чупрова то расширяется до всей «навеки русской страны», то сужается до Усть-Цильмы, северного селения, где он родился, которое занимает в его сердце огромное место, не меньшее, чем Петербург, город, в котором он живёт более сорока лет.
А поэтическое время у Чупрова – то, в котором существует природа, родная земля, каждый из нас, – естественное, земное время. «В окне бледнеющий рассвет...» «А через час, совсем не зря, в окно врывается заря».
«Не зря» – потому что наступает утро, а вместе с ним пора творчества.
Беру тетрадку поутру,
Чтоб разгорелось на ветру
Из Божьей искры – пламя!
Чтоб разгорелось на ветру
Из Божьей искры – пламя!
Обозначается источник поэзии – не столько в церковном, сколько в общефилософском смысле. А в конце стихотворения «Окно» представление о поэзии, о пространстве и времени, в которых она существует, объединяется в единый общечеловеческий, и в то же время национальный, поэтический образ.
И сквозь окошко, где видна
Навеки русская страна,
Я различаю вскоре,
Как в зыбком мареве, вдали,
Проходит Пушкин с Натали
К моей родной Печоре...
Пословесное прочтение стихов вообще-то едва ли целесообразно, так как дробит производимое стихотворением целостное впечатление. Но иногда такое прочтение необходимо. И не только для того, чтобы почувствовать подлинную глубину отдельного поэтического слова. Оно помогает понять общую направленность творчества поэта.
Вдумаемся в словосочетание «Навеки русская страна». Сколько возникло, ещё совсем недавно, прожектов «разработанных» многоумными мыслителями, – расчленить Россию на множество маленьких государств! Слово НАВЕКИ – как удар по всем этим прожектам. А рядом упоминание о Пушкине. И тоже не случайное. В последнее время в некоторых устных и письменных выступлениях стала проползать мыслишка, что, мол, устарела привычная формула «Пушкин – наше всё»... Но Пушкин действительно и навсегда, и наше всё. Через окно, которое Петр Великий прорубил в Европу, Пушкин вобрал не только духовные традиции всех европейских культур, но и пряный аромат таинственного Египта. Пушкин даже об американской демократии сказал своё слово («Джон Теннер»). Не опасаясь ошибиться, можно сказать, что он предопределил главные пути развития русской культуры, являясь средоточием этих путей. Естественно, что, говоря о «навеки русской стране», Олег Чупров почувствовал образное воплощение этой мысли именно в Пушкине.
Главное же, конечно, что окно из обиталища поэта открывается в «осенний сад души» (строка из недавно написанного стихотворения «Листва редеет золотая»), что «миллионом колокольцев при дуновеньи ветерка звенит под солнцем и в оконце втекает воздуха река!» и тогда поэт становится «сердцем зорок, предчувствиями опалён» (ещё одно новое стихотворение) и всё: впечатления, чувства, ощущения, мысли – превращается в чистое золото поэзии, складывается в слова ёмкие и точные.
А каково же отношение поэзии Чупрова, земного времени, в котором она существует, ко времени историческому, в котором страдает, корчится от боли, стремится выбраться из неё наше неблагополучное общество?
Лет десять назад я писала о сборнике стихов Олега Чупрова «Новолуние» (СПб, 1997), который объединял почти всё, написанное к тому времени поэтом. Я отметила тогда публицистичность некоторых стихов поэта, в которой, однако, как мне казалось, заключены были и некие зёрна возможного творческого развития.
Сейчас же я пишу о сборнике «Светлое небо над жизнью моей» (Сыктывкар, «Эском», 2007), соотносящемся с тем отрезком времени, когда поэт получил премию им. А.Прокофьева. Тут-то я и обнаружила то новое, о чём десять лет назад могла лишь догадываться. Публицистичность, столь явная прежде в некоторых стихах, обнажённость чувств и мыслей, исчезли. Но почему же мы ощущаем в стихах трепет сегодняшних волнений и тревог? Почему? Поэт сам отвечает на этот вопрос.
Главное же, конечно, что окно из обиталища поэта открывается в «осенний сад души» (строка из недавно написанного стихотворения «Листва редеет золотая»), что «миллионом колокольцев при дуновеньи ветерка звенит под солнцем и в оконце втекает воздуха река!» и тогда поэт становится «сердцем зорок, предчувствиями опалён» (ещё одно новое стихотворение) и всё: впечатления, чувства, ощущения, мысли – превращается в чистое золото поэзии, складывается в слова ёмкие и точные.
А каково же отношение поэзии Чупрова, земного времени, в котором она существует, ко времени историческому, в котором страдает, корчится от боли, стремится выбраться из неё наше неблагополучное общество?
Лет десять назад я писала о сборнике стихов Олега Чупрова «Новолуние» (СПб, 1997), который объединял почти всё, написанное к тому времени поэтом. Я отметила тогда публицистичность некоторых стихов поэта, в которой, однако, как мне казалось, заключены были и некие зёрна возможного творческого развития.
Сейчас же я пишу о сборнике «Светлое небо над жизнью моей» (Сыктывкар, «Эском», 2007), соотносящемся с тем отрезком времени, когда поэт получил премию им. А.Прокофьева. Тут-то я и обнаружила то новое, о чём десять лет назад могла лишь догадываться. Публицистичность, столь явная прежде в некоторых стихах, обнажённость чувств и мыслей, исчезли. Но почему же мы ощущаем в стихах трепет сегодняшних волнений и тревог? Почему? Поэт сам отвечает на этот вопрос.
Не с луны ли
ты, часом, свалился?
Что – стихи,
если всё кувырком!
Век сегодня
как будто взбесился
И грозит –
сам себе! –
кулаком!
День прошёл.
Ночь тиха и безлунна.
Лист бумаги.
Свеча в полутьме.
Вся политика
нынче безумна.
Лишь поэзия –
в здравом уме!
В поэзии Чупрова сейчас отсутствует публицистическая конкретность. Но его мировосприятие, его отношение ко всему, что происходит, существует в каждом стихотворении – в глубине текста, оно скрывается в плоти каждого слова, оно выражается метафорически. Как мы почувствовали в стихотворении «Окно».
Или в стихотворении «Вновь молчанием горло свело...», обращённом к поэтам российских провинций, которые, «устав от обид, умирают беды не осиля». Трагедия поколения, гибель целого пласта культуры, огромность беды метафорически выражена в концовке: «И над ними навзрыд голосит одинокая баба – Россия! (Хотя поэт говорит – в другом стихотворении, – что ему «не до метафор», но они рождаются сами, естественно и органично).
А вот как выражена убеждённость поэта, что власть чистогана порабощает душу, которая утрачивает чувство прекрасного. Хозяйственный человек «время даром не губил», «деревья начисто срубил и дом – в два этажа – отгрохал». А ночью он не спит, боится забыть «с капустой завтра засолить звезду, упавшую в кадушку...» А в другом стихотворении «Хозяин» подобный персонаж смотрит на любимую собаку и думает, какую отличную шапку он из неё сделает. Ещё одна, характерная для нынешнего времени фигура – человек, который превратил свою религиозность в фактор бизнеса. На груди, как на выставке носит «крест массивный, литой, золотой» и лишь однажды припомнит, что «у матери – крест деревянный от дождя и от ветра поник...»
У Чупрова совсем немного стихов, о которых хоть в какой-то степени можно было бы сказать, что они «на злобу дня». Но зато большинство его стихов, если перефразировать предшествующую идиому, – «на доброту дня». День, в котором живёт человек, прекрасен. Потому что «по радуге» можно «войти в небо». И плыть на лодке, опустив вёсла, «в никуда». Потому что, когда разгорается заря, можно сесть за стол и склониться над листом бумаги и писать «сказку сердца своего». Потому что много хороших людей и прекрасных женщин. Да просто потому, что «белый свет на радость дан птице, зверю, человеку». «И так странно лицо холодеет от любви ко всему, что вокруг!» И смысл жизни, о котором поэт часто размышляет – «У меня была – трава в росе, пусть в зелёном детстве, но была ведь! Не прельщаясь златом-серебром, выстрадал награду – быть собою! Счастлив тем, что есть надёжный дом, женщина, мне ставшая судьбою!»
Нет, он не забыл про войну, ему и луна порой представляется «мёрзлой картошкой». Не забыл про то, как гордился отцовским протезом, как после смерти отца мать припадала лицом к этому протезу. Но и эти страдания были во имя счастья, во имя любви. Храм, в котором существует душа поэта Чупрова – «храм – на Любви». Оттого мир его просторен: ведь тесным мир делают злоба и зависть, когда кажется необходимым расталкивать других, чтобы урвать «своё», а доброта и любовь раскрывают человеку невиданные просторы.
Оптимизм поэта лишён идиллических восторгов, он основан на объективном восприятии действительности, на убеждённости, что «не распалась связь времён!». Эта связь может исчезнуть лишь в нашем измученном, исстрадавшемся сознании. Силу же поэту придаёт, что вовсе и не странно, сознание причастности к вине за произошедшее, сознание собственной ответственности.
И в стихотворении о том, как бульдозером уничтожили воинское кладбище и поставили на этом месте клуб, звучит местоимение «мы»: «Спешим от совести в кусты, в самодовольный быт... А мы? Мы предали страну – танцуем на гробах!» И о церкви, превращённой в клуб: «Я сам в той церкви хохотал на фильме «Волга-Волга!» А когда он сетует о судьбе деревни, с грустью говорит: «Распрощался когда-то легко я с деревенской родною избой» («Я стою над Печорою-рекою») и не исключает себя из числа тех, кого он называет «урбано-деревенские мутанты». («Ну, сколько можно ковыряться в пашне?»)
И всё-таки деревня для Чупрова не только одинокие, заброшенные старушки, не только «тётка Матрена, вся в заботах с утра и до вечера», что «к ночи, присев на порожке, вскинет к Богу глаза воспалённые», о которой он сказал:
Вот – Россия моя!
Не матрёшки,
Не ансамбли краснознамённые... (ст. «Деревенька у мшистого склона...»)
Деревня – родная природа; она – источник вдохновения, душевной чистоты, силы духа и оптимизма, она – сама поэзия и красота.
Сяду где-нибудь на камень,
Зачерпну воды руками
И умоюсь не спеша,
Чтоб очистилась
душа...
Запоёт гармонь напевно,
Песня вырвется в полёт.
И деревня,
как царевна
К моему плечу прильнёт!
У Чупрова много стихов о матери, о русских женщинах, о любви. Полон женственности образ «зеленоглазки», той, что «поднесёт последний стакан воды» и «над скорбной плитой уронит слезы серебро». Но сердце его вмещает все женские судьбы. «Сколько женщин! И каждую хочется видеть с блеском счастливым в очах, чтоб не стыли от одиночества, от постылого – в зимних ночах!.. Столько женщин! И каждую хочется приласкать... ну хотя бы строкой!» Поэт заключает в душе ощущение счастья и готов поделиться, всем раздарить его. Не случайно, в его стихах так много солнца!
Сам Чупров называет свой стих «аскетическим», свои стихи «простыми». Но это та простота, что достигается большим трудом и большим напряжением души. Души, которая способна воспринимать и воспроизводить земные ритмы. Эти ритмы бывают не только благие, но и жёсткие, подчиняющие, убивающие «печальную музыку души». Он видит признаки такого оскудения в молодом поколении и борется с этим. Стихи Чупрова легко входят, даже влетают, в сердце, в память, они напевны. Стихотворные размеры, которые он применяет, – традиционны, но он весьма искусно использует облегчение стих безударностью слогов, планомерно сокращая количество ударных, что свойственно народной песне. Огромное количество его стихов положили на музыку известные композиторы: Д.Тухманов, А.Кальварский, Г.Портнов, А.Морозов, Я.Дубравин... Песни его исполняли Б.Штоколов, И.Богачева, Э.Хиль, С.Захаров, Э.Пьеха, М.Боярский...
Сам поэт признаётся, что особенно волнуют те случаи, когда к его стихам, которые принимаются за народные, слагали музыку и начинали петь непрофессионалы и делали это просто для радости души. Как, например, врач из Новой Ладоги Борис Дмитриевич Ковалев, или баянист Николай Попов из деревни на Печорском Севере... Признаться, мне кажется, что спеть можно любое стихотворение Олега Чупрова. И это – не только из-за народности формы, но прежде всего – содержания.